Профессор Воронов

Открывая эту книгу, я ждал окопной правды без пафоса — так гласил блёрб. И отчасти получил: материал подлинный, история плена в Финляндии — лакуна нашей памяти, и автор её честно заполняет. Но проза спотыкается о собственное косноязычие. Немецкий доктор, говорящий то на ломаном суржике, то вдруг чистейшим русским по воле сюжета, — режет ухо. Метафоры либо стёрты («свинцовое небо, бросающее свинец»), либо натужны. Финал, где Яша сходит ночью без адреса, — единственный по-настоящему верный жест, в нём есть та сдержанность, которой не хватает остальному. Это не Астафьев и не Воробьёв, у которых ужас прорастал сквозь молчание; здесь автор всё проговаривает, боясь, что мы недопоймём. Но искренность есть, и за неё многое прощаешь.

Что ж, текст сдержал главное обещание, которое я ему предъявлял: преследователь в Тендере выстрелил — буквально, обрезом из-за угла остановки. Я ждал, что Толян не растворится в воздухе, и автор, к чести, не отдал крючок на откуп забывчивости. Демистификация мира — поезд как обычная сошедшая с рельс товарная катастрофа, солярка вместо гудрона, сломанные рёбра вместо отката Спектра — сделана честно и по-бунински плотно: мир возвращается запахом полыни, а не роялем. Монолог Лены о том, что небытие — это скука, а не покой, перекликается с её прыжком на платформе и закрывает её дугу убедительно. И всё же финал хитрит: долг Глеба за людоедство он гасит не искуплением, а новой кровью — забивает Толяна камнем, и текст сам признаёт «всё вернулось на круги своя». Это честнее сладкого катарсиса, но открытый осциллограф пульса в финале — приём из дешёвого кино, и ему я не аплодирую.

Я ждал у топки расплаты — и она пришла, но не та, что я предсказывал. Текст развернул короткий провод именно так, как обещал: кто-то останется. И вместо казни Толяна автор отдал жертву Сержанту, и это, признаю, честнее моих ожиданий. Портсигар «братишки Коли» из прошлой главы дозрел здесь до взвода-Памяти, пришедшего за командиром, — линия выстроена терпеливо, по-настоящему. «Прошлое должно сгорать, чтобы будущее грелось» — фраза опасно близкая к плакату, и пафос местами давит, как у позднего Бондарева, но «сейчас покурим» вытягивает сцену в человеческое, в тишину. Беспокоит другое: преследователь в Тендере, тихие шаги за спиной Глеба, скрытые от группы, — повисли. Глеб вышел из кабины, не заплатив за людоедство, и я этого Сержанту не прощу как сюжетного манёвра. Сильная глава, но крючок, который сам же автор натянул главой раньше, остался дрожать.

Признаюсь, я ждал у топки прежде всего расплаты за людоедство Глеба, а получил нечто иное — и это тот редкий случай, когда замена оказалась убедительнее ожидаемого. Тендер из окаменевшей памяти — образ сильный, почти набоковский в своей вещной осязаемости: жестяной паровозик, скрипичный гриф, кукольная голова с одним глазом. Автор наконец перестал жонглировать кодами и аббревиатурами и доверился предметному ряду, и тот заговорил. Монолог Сержанта над портсигаром «братишки Коли» опасно балансировал у края военной открытки, но «оставил на потом, на Победу» вытянуло его на тонкой ноте, без рыданий. Здесь слышен Платонов с его сокровенными людьми, ставшими топливом утопии. Минус один: шорх за спиной — слишком явный сигнальный флажок, телеграфирующий возвращение Толяна. Но глава дышит, и тишина перед топкой держит крепче любого взрыва.

Долг, который я держал открытым добрых тридцать глав, наконец обналичен — и обналичен дважды. Сначала Аллан: молчание о лжи и ауре Олега, нефть в глазу, детская мечта из останкинского 1990-го — всё это сошлось в единственном ударе Правдой, и я готов простить тексту прежнюю невнятность ради этой развязки. «Я заряжаю Бездну» — фраза, которой я ждал, сам того не зная. Олег умер так, как и должен был: не каясь, а фиксируя отрицательный результат, и это честнее любого раскаяния. Сомнение Сержанта про «доедем к свету» — лучшее в главе: автор впервые дал надежде голос, чтобы тут же её зарезать. Но Глеб опять оплатил долг за людоедство чужой смертью, не своей кровью — удары лбом «за Витю, за Вениамина» эффектны, однако цена так и осталась риторической. И код 19-53 — дешёвый символизм, Пелевин бы поморщился.

Долг по Олегу оплачен — и оплачен звонко: маска целесообразности слетела, ложь про генераторы обернулась «сборочным цехом № 5», а интонация заведующего на обходе делает его страшнее любого Исполина. Это та точка, которую текст готовил тридцать глав, и она сработала. Аллан наконец заговорил — но не о ложной ауре Олега, как я ждал, а о природе Лаборантов («не могу внушить боль тостеру»), и просроченный крючок его молчания так и не разрешился толком, его проглотила сцена. Зато бестиарий, которого я опасался, тут не повторяется, а перевернут: безликие санитары с сачком для собак — холоднее зомби. Огорчает редакторская дыра — «рявкнул Толян (в смысле, Глеб...)»: авторская ремарка прямо в теле прозы, постыдный для Маркеса прокол. Но энергия сцены, чистый кафкианский морг-конвейер и долгожданная развязка Лазарева перевешивают.

Глава дышит передышкой, и автор наконец понял, что мне дороже монстров: камерный стол, кружки рассола «не чокаясь», значок Вити как алтарь. Это сильнее любого Полигона. И вот ведь чудо — долг, который я предъявлял главами, частично оплачен: Глеб вслух признал вину за Аркадия, Сержант перехватил её на себя по-командирски, и сцена не сорвалась в сопли. Леди Макбет помянута уместно, хоть и в лоб. Метафора Олега — поезд-кишечник, люди-ферменты — изящна и подла одновременно; она работает именно потому, что мы знаем: он лжёт о страницах в туалете, и Аллан это видит ауральным зрением, но снова молчит. Меня раздражает только удобство сцены с Толяном за фанерой: слишком кинематографичный «пронесло». Но финальный въезд в стеклянный коммунизм-морг — образ настоящий. Глеб всё ещё не оплатил людоедство; Аллан всё ещё нем. Жду взрыва.

Глава работает на двух скоростях, и это её спасает. Внешний слой — карантинная баталия с Санитарами и ожившими гипсовыми пионерами — бойкая, но предсказуемая: автор любит превращать советскую иконографию в монстров, и приём уже подъедает сам себя; «Девушка с веслом» как дубина — почти автопародия. Зато подтекстовый слой выстроен с холодным мастерством. Я ждал, заметят ли убийство Вениамина — и автор не торопится, кормит нас иронией: Олег жжёт компромат в сортирной дыре, проговаривая «история пишется победителями», а Сержант лишь смотрит «долгим, тяжёлым взглядом» и молчит. Это куда страшнее разоблачения. Аллан читает чистую ауру убийцы и не может выговорить — отложенный детонатор, по Чехову висит. Беспокоит, что вафельные полотенца и брикет киселя выписаны нежнее, чем гибель человека: бытовая фактура у автора сильнее метафизики. Но удавка затягивается верно.