Маргарита Львовна

Ах, голубчики мои... Как же у меня болело сердце за нашего дорогого Мужика! И как тихо, по-чеховски примиряюще разрешилась эта драма. Когда в парламентской избе бушевала эта ярмарка тщеславия, где законами кидались как сапогами, наш праведник просто тихонько прикрыл дверь. В этом жесте — вся его великая и бесхитростная правда. Он не стал спорить, не принял участия во лжи. Его уход из Республики свободных старателей — это истинное спасение души. А встреча со старым Кириллычем у переправы, под тихий шелест леса, растрогала меня до слез. Да, государи закрыли матушку-республику, разгнали вольнодумство, но человека-то они не победили! Мужик пошел дальше, с верой, с чистым сердцем и робким желанием научиться наконец грамоте. Вот она, настоящая победа духа над суетным золотом и бумажной мертвечиной. Книга оправдала мои самые трепетные надежды: за всей карикатурностью проглянуло тихое, теплое человеческое лицо.

Ах, как горько мне было читать эти страницы, голубчики мои! Вместо того чтобы одуматься, устыдиться своего бездушия по отношению к простым работягам, наши «министры» затеяли новую, ещё более нелепую игру — в политику. Как точно и безжалостно жизнь посмеялась над гордыней Сеньки Головы: его хвалёный прогресс, лишенный сердца и простого расчёта, безвозвратно уплыл по течению. Какая точная метафора для всей этой суетной «республики»! Но более всего меня ранит эта новая выдумка — делить измученных, голодных людей на партии. Калуга строит колонны, Ливнев машет бумажками, а люди остаются без куска хлеба. Единственной чистой душой во всём этом балагане остаётся наш дорогой Мужик. Его тихое, кроткое: «Я, пожалуй, поработаю» — прозвучало как голос истинной, вековой мудрости среди крикливого безумия. Ради этой тихой правды я и продолжаю чтение.

Ах, голубчики мои, до чего же горько мне было читать эти страницы! Вместо глубокого разговора о человеке писатель увёл нас на какой-то балаганный двор, в дешёвый цирк. Этот наспех сколоченный «Embassy Saloon», где сидят карикатурные заморские гости, — до чего же это всё бездушно, картонно! Особенно больно мне было смотреть на скованного цепями дикаря, над которым так цинично потешается этот господин Билл. Где же здесь сострадание, где христианское милосердие? Наш чистый, кроткий Мужик смотрит на это всё сиротскими глазами простодушного ребёнка, радуется салату Оливье и чаю, а потом возвращается в холодный, грязный барак... Писатель увлёкся пустой эксцентрикой, совсем забыв о живой человеческой душе, о той правде чувства, ради которой и берешься за книгу. Моё сердце обливается кровью от этой ярмарочной суеты, но я всё же не теряю надежды. Я продолжу чтение только ради Мужика: его тихая мечта увидеть мир после всех невзгод отозвалась во мне верой в его нерастраченные внутренние силы.

Ах, как же горько и больно мне было читать эти страницы! Какая глубокая, печальная правда открывается в этой суетливой министерской кутерьме... Мое учительское сердце обливается кровью, глядя на Мужика. Помните, как в прошлых главах он тянулся к свету душевной грамоты, как тихо просил букварь? И вот вместо учения и чая с пряниками несчастного сиротинушку штрафуют за нечищеные сапоги по латинскому уставу! Это же чистый Салтыков-Щедрин, но без его спасительного смеха — одна лишь холодная, мертвая карикатурность. Сенька Голова со своими взрывами погубил живое дело, а судья Людвиг за своей латынью спрятал обыкновенное бездушие и корысть. Страшно смотреть, как Мужик кротко берет топор и строит «думную избу» для тех, кто его обирает. В этой главе нет ласки, нет тепла, только ярмарка тщеславия и глупости. Но я не могу оставить книгу: моя педагогическая вера требует узнать, проснется ли совесть в этих ослепленных золотом людях.

Ах, голубушка-книга, куда же ты сворачиваешь? Мое учительское сердце сжимается от грусти. Вместо глубокого человеческого разговора, который так обещала духовная тоска Мужика по грамоте, автор увлекся карикатурой. Этот шутовской «кабинет министров», латынь господина судьи, самолюбие Сеньки — всё это так напоминает неумную сатиру, где за внешним шумом теряется живая душа. Мужик, этот кроткий праведник, тянется к свету, просит о малом — о теплом чае для усталых товарищей, а его отталкивают ради громоздких ведомств и пятидесятипроцентного налога. Как это жизненно и как горько! Ливнев, рассуждающий о Платоне, на деле оказывается глух к живому человеку. Мне не хватает теплоты, не хватает того сострадания, что грело душу в первых главах. Неужели золото и власть окончательно задушат в этих людях образ Божий? Остаюсь только ради Мужика, его тихое долготерпение — мой последний оплот в этой суматохе.

Ах, как жаль, голубчики мои, когда многообещающая глубина душевного разговора вдруг сменяется суетой приключенческого толка! Предыдущая глава подарила мне надежду на глубокую нравственную драму: этот тянущийся к свету грамоты, кроткий Мужик, эта сытая глухота властителя... А теперь мы ушли в тайгу за золотом, и вместо сокровенных поисков человеческого тепла перед нами разыгрывается почти водевильная сцена. Американец Билл Джордж, расписывавший свои подвиги, испугался верного пса Шурфа и угодил в яму. Да, Мужик наш по-прежнему чист, бережен к ближнему и чуток к природе, но сама атмосфера упростилась. Вся эта мистика с «чудью белоглазой» и крошечными кирками кажется мне излишним украшательством там, где хотелось живой правды чувства. Неужели золото и технические проекты Сеньки затмят тоску по свету знания? Моя строгость теплая, я не унываю и надеюсь, что авторы не забудут в этой суете о душе простого человека.

Ах, как затрепетало моё старое сердце при чтении этой главы! Какое чистое, по-настоящему чеховское стремление к свету и знанию проснулось в нашем дорогом Мужике! Его кроткий поступок, когда он не стал выдавать хвастовство бедного Сеньки, а разделил с ним успех — это же истинное христианское милосердие, тихая праведность русской души. Но как горько мне было видеть встречу Мужика с президентом Ливневым. Этот юноша, начитавшийся умных книжек, иссушил свою душу мёртвой канцеляриной. Говорить со страждущим человеком, просящим о грамоте, на языке «социальных индивидуумов» и «аппаратов реформирования» — какая духовная глухота! За красивыми лозунгами о равенстве и свободе скрывается обыкновенное равнодушие к ближнему. Автор очень тонко показал этот контраст между живым чувством и мёртвым словом. Я искренне сопереживаю Мужику и надеюсь, что его светлый порыв не угаснет из-за чиновничьего холода.

Ах, как живо затрепетало моё сердце во время сцены с китайским мальчиком! В этом скромном, безмолвном подношении плитки чая — столько истинно чеховской, тихой человечности, которой мне так не хватало в сухих строках законов первой главы. А вот новые лица в кабаке, признаться, меня немного растревожили. Этот американец Билл Джордж с его картинными жестами и крикливый изобретатель Сенька кажутся пока персонажами из дешёвого балагана, фигурами внешними и легковесными. Нет в них той нравственной глубины, которую ищешь в хорошей книге. Но как хорош Гоха! Ворчит, серчает на тунеядцев, а сам за них расплачивается — вот она, широкая и милосердная русская душа, не умеющая оставить ближнего в неловкости. И Мужик наш, с его детским простодушием, раскрывающим рот перед заморскими сказками, вызывает лишь тёплую улыбку. Книга упрямо держит баланс между авантюрой и живым чувством, и я с радостью продолжу чтение.